Начало 80-х годов прошлого тысячелетия. Последний рабочий день перед 8 Марта. Два часа пополудни. Все, кто мог, уже не могут…
 Очнувшись, я попытался сфокусироваться на трёхлитровой банке, в которой когда-то держали спирт этиловый ректификованный. (Эпоха ЭВМ уже завершалась, время IBM ещё не пришло, но спирт на обслуживание "вычислительной техники" я получал на складе исправно.) Сфокусировался. Вспомнил Конфуция. Помянул Экклесиаста. Принял наилучшее решение: выйти на мартовский морозец и освежить выхлоп.
 Сказано - сделано. И побрёл я, ветром гонимый, из одного конца в противоположный конец родного Свердловска. Очевидно, домой…

До центра добрался без осознанных приключений. Увидел перед собою вывеску "Свердловская картинная галерея". Не смог вспомнить, есть ли там буфет. Решил уточнить.
 Наряд мой был экстравагантен. Поверх утеплённой моей матушкой демисезонной куртки милитаристской внешности был намотан длинный шарф, связанный моей матушкой же. Венчала сей наряд чёрная фетровая шляпа модели "Охотник за ведьмами". Гардеробщица, пред ясны очи которой предстало всё это зрелище, сразу смекнула, в чём дело, и пригласила меня отведать горячего чаю с сахаром. Всё равно, мол, все гардеробные места разобраны батальоном курсантов танково-артилеристского училища, коих привели приобщиться к графическим изыскам голландского плейбоя Ван Дэйка.
 Уважив сердобольную тётушку три раза подряд и похвалив её сушки, я поискал глазами часы и, удивившись столь быстрому течению времени, решил продолжить прогулку по вечернему городу согласно заранее намеченному курсу. Вышел на мартовский морозец, пересёк ул. Душегуба Малышева и вскоре очутился перед популярным "буком" - магазином букинистической книги, занимавшем первый этаж древнего особняка на улице Душегуба Вайнера. Магазин был мне как книгофилу интересен, но уже закрыт для посетителей. Оставалось лишь обойти его руину кругом в поисках чего-либо занятного.
 Поиски оказались плодотворными. Во дворе вышеназванного особняка я обнаружил некую заднюю дверь весьма неказистого виду. Толкнув её и нырнув в недра цокольного этажа, я очутился в вонючем коридоре с уймой дверей не менее ужасающей наружности. Стены коридора были покрыты лохмотьями бумажных обоев, давно утративших остатки своих былых графико-колористических свойств. Под потолком во все свои 25 ватт тужилась неправдоподобно запылённая электрическая лампочка, создавая вокруг себя атмосферу камерного уюта.
 Решительно распахнув первую попавшуюся дверь, я оказался в довольно-таки жилом помещении. Перед небольшим окошком, из которого лился чёрный свет, стоял обшарпанный однотумбовый письменный стол. Справа у стены, украшенной календарём за 1972 год, ютилась металлическая койка с панцирной сеткой, но без признаков какого-либо тюфяка, не говоря уж о прочих постельных принадлежностях. Фрагменты сего интерьера вылуплялись из всеобщего мрака с маленькой помощью осветительного прибора, подобного тому, что освещал коридор.

За столом спиной к двери сидел некто. Описать его внешность не берусь. Запомнилась лишь исходящая от этого субъекта мощная волна спокойствия и уверенности.
 Храня полное молчание, человек сделал жест рукой, что было расценено мною как приглашение к столу. Я подошёл и устроился на шатком венском стуле рядом с хозяином, от которого терпко несло парфюмом.
 Не проронив ни слова, он вынул откуда-то из широких штанин флакон "тройного", опорожнил его в единственный, украшавший собою стол, предмет (стаканом его назвать - язык не поворачивается) и пододвинул поближе ко мне. Возблагодарив Господа, я опустошил сосуд наполовину. Остатки тут же проглотил мой благодетель. "Запей", - хрипло приказал он, протянув сплюснутый пузырёк "гвоздики" с отвинченной крышкой…
 
За оставшиеся полчаса, что я был в сознании, мы успели познакомиться поближе. Он - Арнольд, я - Лёха. Он - живёт тут, в историческом центре города. Я - не тут, а в новостройке на границе леса. Он - бывший интеллектуал-самоучка и скульптор-авангардист. Я - мелкий клерк захудалого КБ с верхним техническим образованием. Но нашлась-таки точка соприкосновения: и он, и я тащились от запаха женщины. Правда, и запахи, и женщины нравились нам с Арнольдом диаметрально противоположные. Его парадигма базировалась на простейшей формуле - два "тройных" и "гвоздика" для дамы. Мои запросы удовлетворялись ещё проще при наличии изолированного помещения и собственно женщины…
 Атмосфера, сотканная нашим дыханием, сгущалась. Дискуссия грозила перерасти в диспут. И тут, как чёртик из табакерки, появилась Она. Её появление предварилось столь душной волной, что мы с Арнольдом невольно пригнулись до самых половиц. Я почувствовал шквальное головокружение и опрокинулся в космический мрак.

Очкнулся я, разбуженный звуком открываемой двери. Перед глазами - фрагмент календаря за 1972 год, почему-то положенный на бок. Справа в тело впилась панцирная сетка койки, сзади - давило чьё-то жёсткое тело.
 Попытался сесть, затем - встать на ноги, перешагнув через Арнольда, мертвенно-бледного, смиренно делившего со мною аскетичный ночлег с мученической улыбкой на устах. В глубине нашей каморки я смутно разглядел ещё одну человеческую фигуру, которая не обратила на меня ни малейшего внимания. Смысла в её движениях я не усмотрел.
 Наручные часы показывали полпервого ночи. Продолжать пользоваться гостеприимством Арнольда было неловко. Настала пора задуматься о ночлеге в более привычных условиях.
 Выйдя в тёмный коридор, я заглянул в единственную открытую дверь, откуда сочился свет. Моим глазам предстала ванная комната без ванны, но с умывальником. Перед разбитым зеркалом безопасной бритвой "Жиллет" брился до крови мужчина в табачного цвета тройке и тёмно-синем галстуке. Поздоровавшись, я спросил, не знает ли он, где тут выход на улицу Душегуба Вайнера. Он знал. И любезно поставил в известность меня. Мы расстались друзьями.
 Оказавшись на свежем воздухе, я резко ощутил перегар "гвоздики", источаемый мною. Ворот милитаристской куртки, длинный пушистый шарф и мягкая шляпа, словно перевербованные Арнольдом, с иезуитской усмешкой обволакивали моё безвольное эго "запахом женщины".
Меня вывернуло в сугроб…

Мягкий свет уличных фонарей выхватывал из темноты вальсирующие крупные снежинки. Вокруг лежали барханы искрящегося рафинированного сахарного песка. Встречный мартовский ветер сдул шлейф перегара далеко назад. Я вздохнул поглубже, как ловец жемчуга перед очередным погружением в морскую пучину, нащупал в кармане сложенную вчетверо купюру и стал ловить "шашку".
В этот поздний час дома, вися на форточке, ждала меня любимая. Обязательно завтра же подарю ей букет тюльпанов. Тюльпаны не пахнут!